Подборка материалов по автору

Англия веками стремилась контролировать ключевые пункты на море. Мальта и Суэцкий канал, Барбадос и Гонконг, Сингапур и Аден – всё это точки, позволявшие ей править морями. Однако Гибралтар и среди них занимает особое место. Даже если не касаться последующей истории Гибралтара во времена Наполеона и в обеих мировых войнах, а остановиться лишь на начале XVIII века – его значение было огромным. Каким же образом этот небольшой, но очень важный кусочек Испании стал владением англичан?

Победив Данию в войне 1657–1658 годов и заключив Роскилльский мир в феврале 1658 года, шведский король Карл Густав X решил не останавливаться на достигнутом. Уже в августе того же года боевые действия возобновились, и на этот раз целью монарха стало полное уничтожение независимого датского государства. Возможно, такие планы ему удалось бы реализовать, если бы в самый критический для датчан момент не вмешались голландцы.

В самом начале и во второй половине Северной войны Дания была союзницей России. Потерпев ряд крупных поражений от шведов на суше, датчане неплохо проявили себя на море, оказав существенную поддержку только зарождавшемуся русскому флоту. В 1714 году, когда галерная флотилия адмирала Апраксина одержала первую громкую победу над шведским флотом у Гангута, в Дании капитанское звание получил Педер Вессель, впоследствии ставший одним из способнейших адмиралов датского флота. О начале, взлете и печальном конце его карьеры – эта статья.

Трудно вспомнить морскую победу в русской истории, столь же известную и овеянную ореолом славы, как Гангутская виктория. Ее традиционные описания настолько однозначны, что кажется, будто в них быть не может никаких неясностей и подводных камней. Но так может показаться только на первый взгляд. Что же на самом деле случилось в 1714 году неподалеку от полуострова Ханко?

Испания и Португалия на протяжении веков были закоренелыми соперницами и в Европе, и в заморских владениях. Несмотря на гораздо меньшие размеры и численность населения, Португалия была сильным противником, а в 1494 году в Тордесильясе монархи двух стран даже нескромно поделили между собой весь мир. Но был период, когда на протяжении шестидесяти лет испанские Габсбурги распространили свою власть и на Португалию.

Война за независимость, вспыхнувшая в Испанских Нидерландах в 1566 году, поначалу развивалась для восставших не очень удачно. Испанский полководец герцог Альба смог разгромить мятежников и выдавить их за пределы страны. Но в апреле 1572 года загнанные в угол «морские гёзы» благодаря своей отваге и благоприятному стечению обстоятельств заняли несколько опорных пунктов на побережье. А уже в июле серьезная опасность для испанцев надвинулась с юга, где на стороне повстанцев выступили французы. Там, где силы испанского оружия могло не хватить, в дело вступили дипломатические интриги. С их помощью Альба вывел Францию из числа своих противников, одновременно, в качестве побочного эффекта, ввергнув ее в кровавую религиозную войну.

К 1568 году казалось, что герцог Альба фактически задушил восстание в Нидерландах, стремившихся к независимости от Испании. Войскам Вильгельма Оранского было нанесено серьёзное поражение, мятежники были частично уничтожены, частично вытеснены за пределы провинций. Однако введение алькабалы, резкое поднятие налогов и решения Трибунала, введённого герцогом Альбой, в 1572 году вывели мятеж на новый уровень.

В первой половине XIX века тактика русского флота по-прежнему находилась в положении догоняющего по отношению к военному искусству ведущих морских держав того времени. До тех пор пока основными противниками России на море оставались сопоставимые по силе флоты Швеции и Турции, такое отставание не было слишком заметным. Но Крымская война резко обнажила накапливавшиеся более века проблемы.

В 1787 году началась очередная русско-турецкая война. Ее морская кампания связана с именем Федора Федоровича Ушакова, которого у нас часто называют и создателем маневренной тактики, и чуть ли не учителем самого Нельсона. Реальный вклад великого русского флотоводца в развитие морской тактики, разумеется, лучше всего рассматривать на примере проведенных им сражений.

Авторитет Петра I, отца русского флота и создателя Морского устава, оказался настолько велик, что на протяжении всего XVIII века утверждённые им догмы не оспаривались российскими флотоводцами. Когда для дальнего похода в Средиземное море императрица Екатерина II была вынуждена нанять иностранных специалистов, выяснилось: их видение тактики морского боя очень сильно расходилось с российскими представлениями. В русском флоте сложилась ситуация, парадоксальным образом похожая на современное положение дел в отечественном футболе.

Пётр I, отец русского флота, оказался одновременно и создателем первых документов, регламентирующих действия в бою. Как ни странно, это благое дело императора принесло флоту как пользу, так и проблемы, которые пришлось преодолевать несколько десятилетий.

Голодный моряк – плохой моряк. Неизвестно, насколько большую роль знание этой простой истины сыграло в том, что британский военно-морской флот стал сильнейшим в мире. Но факт остаётся фактом: несмотря на обилие тягот и лишений, сопровождавших английских матросов в походах, кормили их, как правило, хорошо. Итак, заглянем в меню моряка XVIII века и посмотрим, что он ел и пил, находясь на корабле.

В 1817 году в Испании была разработана кораблестроительная программа, согласно которой к 1823 году планировалось иметь 20 линкоров и 30 фрегатов, но поскольку революции в Новом Свете уже шли, корабли позарез были нужны прямо сейчас. Конечно, удобнее всего было бы строить корабли в Гаване – там до Наполеоновских войн у Испании была крупнейшая верфь. Но с 1814 года там не строилось ничего, ибо с момента восстания в Колумбии и Мексике полностью распались связи и отрасли заготовки древесины для флота, а собственно гаванские запасы древесины к этому времени были израсходованы. Там переключились на строительство канонерских лодок и прибрежных шлюпов, чтобы удовлетворить запросы армии в поддержке с моря. И поэтому испанское правительство пошло другим путем, решив закупить корабли у другой страны. Почему же выбор пал на Россию?

В статье об осаде Картахены уже рассказывалось о причинах «войны из-за уха Дженкинса» и о рейде английского адмирала Вернона к Картахене и Порто-Белло. Но в рамках колониальной англо-испанской войны 1739–1742 годов эта осада была далеко не единственным событием, достойным отдельного описания. Одним из таких эпизодов стала кругосветная экспедиция небольшой эскадры коммодора Джорджа Энсона.

Если бы современный человек попал на военный корабль XVIII века, находящийся в дальнем плавании, – он бы, вполне вероятно, принял его за Ноев ковчег. По словам британского историка Роджера, «так уж получилось, что британский военно-морской флот XVIII столетия объединил в себе дисциплину и эффективность военного корабля с детской площадкой, фермерским подворьем, цирком и парком развлечений». Корабли парусной эпохи населяли самые разнообразные обитатели мира животных. Одни воровали у моряков еду, другие сами становились частью корабельного меню, а третьих брали на борт ради перепродажи.

В XVI-XVIII веках англо-испанские войны вспыхивали с завидной регулярностью. Очередное столкновение двух супердержав в 1739 году вошло в историю как «Война из-за уха Дженкинса». Повод к этой войне в конкурсе самых идиотских casus belli наверняка претендовал бы на первое место. 9 апреля 1731 года около берегов Флориды капитан испанской береговой охраны Хуан Леон Фандиньо задержал торговый бриг «Ребекка», которым командовал англичанин Роберт Дженкинс. Британский корабль был гружен контрабандным ромом. Испанцы к тому времени уже устали бороться с английской контрабандой и были очень озлоблены на действия купцов Туманного Альбиона, направленные на вывоз товаров из Мексики и Южной Америки в обход таможни. Поэтому бравый испанский капитан, недолго думая, отрезал Дженкинсу ухо и отпустил последнего, сказав: «Передай своему королю, что я и с ним сделаю то же самое, если он осмелится на подобное».

В 1812 году, почти одновременно с вторжением Наполеона в Россию, началась ещё одна война на другом краю земли. Речь идёт об англо-американской войне 1812–1815 годов. В её ходе англичанам удалось взять, разграбить и сжечь столицу США – город Вашингтон. То взятие американской столицы остается единственным в истории по сегодняшний день. Вспомним, как это было.

Очень нечасто маленькое флотское подразделение может решить судьбу всей войны. И всё-таки такие случаи иногда происходят. Во время Египетской кампании Наполеона действия маленькой эскадры британского коммодора Сиднея Смита стали той соломинкой, которая переломила хребет французскому верблюду. Можно с полным правом утверждать, что именно благодаря действиям Смита Акра устояла, а экспедиционный корпус Наполеона теперь был обречён.

Очередное выяснение отношений между скандинавскими королевствами в 1657–1658 годах началось по инициативе Дании. Время для нападения было выбрано удачное: Швеция вела изнурительные войны сразу с несколькими противниками, и большая часть её армии вместе с королём находилась вне метрополии. Тем не менее, ошибки в стратегическом планировании войны датчанами и смелая (если не сказать – почти самоубийственная) операция Карла X по переправе армии по льду через морские проливы позволили Швеции победить и на этот раз.

Затяжная война между Англией и Испанией в конце XVI века была тяжёлой для обеих стран. Но Англия, тогда ещё не имевшая обширных заморских колониальных владений, оказалась к 1595 году в критическом положении. Не имея собственных источников пополнения казны, королева Елизавета в очередной раз решила «позаимствовать» золото и серебро у противника. Новую экспедицию в американские колонии Испании возглавил находившийся в опале Фрэнсис Дрейк. Эта попытка реабилитироваться в глазах королевы обошлась ему очень дорого.

Начало пути Англии к званию торговой сверхдержавы вполне соответствует фразе из книги «Золотой телёнок»: «Все крупные современные состояния нажиты самым бесчестным путём». Мировая торговля тогда, в 1560-е, находилась в руках «великой тройки» — Испании, Португалии и Венеции. Все роли, даже не слишком честные, были поделены, а деньги Англии после правлений Генриха VIII, Эдуарда IV и королевы Марии Тюдор были ой как нужны. Первая «исследовательская» кругосветная экспедиция Фрэнсиса Дрейка 1577–1580 годов принесла в английскую казну около двух годовых бюджетов. Подобный способ борьбы с бюджетным дефицитом пришёлся королеве Елизавете по вкусу.

Судьбу шевалье Клода де Форбэна можно назвать опасной, сложной, тяжелой — но только не скучной. Отчаянный, бесстрашный и авантюристичный, граф был плотью от плоти своего времени, и его биография — одна из самых ярких иллюстраций эпохи. Потомки помнят и чтят этого человека — шесть судов военного флота Франции в разное время носили имя «Форбэн». Чем же известен этот замечательный исторический персонаж?

К 1780-м годам английская тактика решительного сближения и ближнего боя оказалась в тупике. Французы нашли действенную контрмеру: они не допускали «схватки» и просто держали среднюю или дальнюю дистанцию, методично обстреливая англичан и нанося им потери и повреждения. В результате рано или поздно британцы просто отказывались от атаки, а французский флот после этого, даже если и не одерживал решительной победы, мог продолжать выполнять свои задачи далее. Очевидным решением проблемы для англичан могла стать попытка сломать линию противника.

Взятая на вооружение английским флотом линейная тактика активно использовалась Роял Неви в годы Семилетней войны 1756–1763 гг. В ходе этого конфликта, который из-за его широкого географического охвата и количества вовлеченных государств Уинстон Черчилль даже называл «первой мировой войной», Англия закрепила свой статус «владычицы морей». Но у этого признания оказалась и обратная сторона, из-за которой парадоксальным образом линейная тактика в ряде случаев оказалась малоэффективной.

Линейная тактика в ходе морских сражений уже с начала XVI века время от времени применялась европейскими флотами. Но на пути у этого передового способа ведения морского боя имелись существенные препятствия, которые были разрешены англичанами и голландцами лишь во второй половине XVII века.

Парусные корабли стали рассматриваться как значимая в морском бою сила примерно с 1620-х годов. До этого законодателями мод в военно-морских флотах были галеры. Часто утверждают, что новая тактика на море, а именно тактика парусных кораблей, была применена англичанами в боях с Непобедимой армадой в 1588 году. Это в известной степени лукавство. Дело в том, что «морские ястребы» Елизаветы Английской по сути никакой тактики и не продемонстрировали.

После окончания Гражданской войны в США во флотском руководстве фактически не осталось прогрессистов, а бал правили адепты строительства деревянных парусно-винтовых кораблей. На щит была поднята концепция крейсерской войны, в соответствии с которой флотоводцы планировали ограничиваться набегами на побережье и атакой вражеских торговых кораблей. Посмотрим, к каким последствиям для американского флота привела такая политика.

Сразу после окончания Гражданской войны в США американский флот считался первым в мире. В его рядах числился 651 боевой корабль, однако дело было не только в количестве. За время войны и Юг, и Север создали поистине гениальные технические импровизации — казематные броненосцы и мониторы. Во флоте США их насчитывалось 60 единиц, что было больше, чем в Англии и Франции вместе взятых. На 1865 год бюджет ВМС США составлял колоссальную сумму в 116 781 675 долларов и 95 центов. На кораблях несли службу 7500 офицеров и 40 000 матросов. Флот США на тот момент — это, помимо всего прочего, и семь верфей, которые обладали шестью сухими доками и были одними из крупнейших в мире. Наконец, это был флот, который только что выиграл тяжёлую войну, полностью переформировался, а в разгар боевых действий создал новые классы кораблей, которые технологически превзошли корабли противника. Посмотрим, как развивались военно-морские силы США в первые годы после наступления мира.

Сегодня американский военный флот объективно является крупнейшим и сильнейшим флотом мира. Но, разумеется, так было не всегда. На самой заре своей истории он сильно уступал по всем параметрам своему непосредственному противнику – флоту Великобритании. Судьба первой серии американских фрегатов была трагичной, но начало современного американского флота было положено именно ими.

Казалось бы, успехи американских фрегатов должны были сделать их законодателями мод, и все страны должны были начать их копировать. Однако не всё так просто.
Дело в том, что Англии война с Наполеоном заслонила противостояние с США, более того, для Лондона и до, и после войны 1812 года становым хребтом флота были линейные корабли.
Так что кроме постройки копии американского "Президента" англичане ничего подобного не закладывали.
Но вот страны, которые в основу своей доктрины положили крейсерскую войну, на опыт американцев внимание обратили. И первой из таких стран можно назвать Россию.
Однако эпопея постройки "Паллады" бледнеет перед тем, какие выводы сделала из действий американских фрегатов Франция, и к каким последствиям эти выводы привели.
Давайте начнем эту удивительная историю с самого начала, по порядку.

Джошуа Хамфрис вошёл в историю как «отец американских ВМС». В 1797–1800 годах он построил шесть фрегатов, которые составили ядро флота США во время англо-американской войны 1812–1815 годов. Самым «младшим» из них был фрегат «Президент», попытавшийся в январе 1815 года прорвать британскую блокаду Нью-Йорка и закончивший свои дни в рядах Роял Неви.

Потеря трех фрегатов за достаточно короткое время заставила-таки Адмиралтейство действовать. Во-первых, Их Лордства запретили своим кэптенам одиночные дуэли с американскими супер-фрегатами. Во-вторых, решили как можно перебросить на североамериканский театр свои сильные 44-пушечные фрегаты с 24-фунтовыми пушками и срезанные линкоры с более мощным вооружением. 

Первая победа американских фрегатов стала для англичан настоящим шоком, но все-таки воспринималась ими как недоразумение, несчастное стечение обстоятельств. В Адмиралтействе были уверены – раз в год и ружье стреляет, подобного больше не повторится. В лучших традициях вместо всестороннего анализа событий Их Лордства решили просто административно перетасовать корабли.

Соответственно, никто серьезного разбора полетов не начинал, в ситуацию не вникал, и выводов не сделал. Что аукнулось уже в самом ближайшем будущем.

Сергей Махов продолжает рассказывать об американских супер-фрегатах.
Началось все 1 мая 1811 года, когда 38-пушечный английский фрегат «Герьер» (Guerriere) недалеко от Сэнди Хук (Нью-Джерси) остановил бомбардирский кэч US Navy «Спитфайр».
Остановил по самой простой причине – на «Герьер» был некомплект команды, и его командир, кэптен Джеймс Дейкрес, решил пополнить экипаж, остановив любое судно. Национальность корабля или судна его не очень-то и интересовала. Правда, узнав, что корабль американский, Дейкрес решил не связываться с янки и отпустил его подобру-поздорову. Но история на этом не закончилась

В самом конце XVIII века США смогли построить «идеальные фрегаты», которые, правда, обошлись бюджету гораздо дороже, чем обещал судостроитель Джошуа Хамфрис. Тем не менее после определённых доделок и переделок получились достойные корабли. Теперь их надо было вооружить.

Изначально предполагалось поставить на гон-дек супер-фрегатов три десятка 24-фунтовых орудий, а на верхней палубе разместить четырнадцать 12-фунтовых пушек и две 9-фунтовки в качестве погонных орудий. Однако в Морском акте 1794 года количество пушек на этих кораблях оговаривалось только как приблизительный ориентир. Иными словами, поставить на корабли хотели столько пушек, сколько они смогут нести.

В самом конце XVIII столетия американцы поняли, что флот им необходим. Но вот какие корабли строить? Попытаться сравняться по количеству с линкорами Роял Неви или Франции было просто нереально. Было решено строить фрегаты, но не простые, а «идеальные», которые обладали бы высокой скоростью и сильным вооружением. Взялся за это дело известный американский судостроитель Джошуа Хамфрис.

Чтобы избавиться от неугодного придворного, король древнего Сиама дарил ему большого белого слона. Стоимость прокорма животного быстро разоряла его владельца, а избавиться от царского подарка было невозможно. С тех пор большое, но бесполезное приобретение называют «белым слоном». Именно такими «слонами» и оказалась «великолепная шестёрка» американских супер-фрегатов, которым довелось сыграть довольно значительную роль в войне с Великобританией 1812–1815 годов. Однако уже к началу этой войны американский флот прошёл некоторый путь от строительства малых судов до разработки кораблестроительных программ, вдохновлённых французским опытом.

Отечественные источники часто отражают военно-морское строительство России после Крымской войны совершенно однобоко и даже неверно. Например, нередко звучит утверждение, что Россия лишилась своего флота. Тот же великий князь Константин Николаевич писал наместнику на Кавказе князю А.И. Барятинскому: «…Мне предоставлено доверием Государя создать России флот, ибо у нас нет флота». Но это совершенно не так. Флот у России был. На Чёрном море русские затопили его собственными руками, и Парижский договор 1856 года лишь утвердил статус-кво. Зато на Балтике на начало того же года Россия имела 22 линейных корабля, 15 фрегатов, два корвета, 14 яхт и транспортов, 75 паровых и 126 гребных канонерских лодок. Прямо скажем, сила немалая. Но вот как ею распорядиться?

«Восточный вопрос» и Крымская война как его апогей относятся к самым неясным, но весьма и весьма интересным темам историографии. Проблема тут заключается не в нехватке данных, а, скорее, наоборот — в избытке причин, следствий и развилок конкретных решений тогдашних политиков. В любую минуту ситуация могла поменяться коренным образом. Касается это и позиции Австрии и Пруссии, на поддержку которых очень рассчитывал Николай I.

Крымская война затронула не только непосредственных участников конфликта, но и многие нейтральные государства. Например, Испанию, которая вообще не интересовалась «Восточным вопросом», но с самого начала конфликта заняла протурецкую позицию. Правда, разразившаяся в Испании в 1854 году очередная революция отодвинула боевые действия в далёком Крыму на второй план. А когда после вывода из Крыма французских войск Великобритания стала нуждаться в рекрутах, она попыталась нанять их в нейтральных странах: в Пруссии, Испании и Швейцарии. Дело закончилось созданием нескольких «иностранных» легионов и громким коррупционным скандалом.

Продолжая тему Крымской войны, нельзя не обратить внимание на Балтику. Здесь англо-французский флот превосходил силами своего противника — Российскую империю. Основной целью союзной эскадры было уничтожение российского Балтийского флота и прорыв к Петербургу. Но наряду с глобальными задачами можно было заняться и малыми — например, атаковать небольшие городки на побережье русской Финляндии. Этим и попытались заняться британцы.

Пытаясь привлечь в годы Крымской войны в ряды своей коалиции новых участников, особое внимание Великобритания и Франция уделяли Объединенным королевствам Швеции и Норвегии. При этом, несмотря на достаточно сильные антироссийские настроения в Норвегии и изобретение целого ряда «причин», по которым Россия просто обязана была вторгнуться в Скандинавию (и о которых в России даже не догадывались), особого успеха европейские союзники здесь так и не добились.

Не принеся особых выгод англичанам, атака Соловецкого монастыря в годы Крымской войны 1853—1856 годов легла грязным пятном на репутацию Роял Неви. Нет нужды подробно описывать боевые действия при этой атаке, ведь они достаточно подробно разобраны в отечественной исторической и околоисторической литературе. В этой статье поговорим о последствиях нападения.

Подробно поговорив в предыдущих статьях о Тихоокеанском театре боевых действий Крымской войны, давайте теперь перенесемся на берега Белого моря. Здесь крейсера англичан и их союзников оказались в соответствии с планом морской блокады России на всех направлениях. Архангельск, естественно, был лакомым кусочком, который союзники пропустить не могли. В ходе войны у англичан появились и более амбициозные планы, вроде «освобождения Финляндии», к которому следовало привлечь и нейтральную Швецию. Но обо всем по порядку.

Картина сложившейся накануне Крымской войны обстановки на Тихом океане и Дальнем Востоке будет неполной без упоминания одного факта, который почти неизвестен нашему читателю. Дело в том, что могущественная британская Ост-Индская компания (ОИК) не могла выделить сколь-нибудь приличного наряда сил на войну против русских, поскольку основные ее подразделения были заняты борьбой с китайскими пиратами. В целом же столкновение между Россией и ее противниками на Тихом океане происходило совсем не так, как представляло себе британское военное руководство. Ведь, используя Крымскую войну как предлог, на Дальнем Востоке русские решали задачи, фактически никак с этой войной не связанные.

Оборона Петропавловска хорошо известна как по нашим источникам, так и по западным, поэтому нет смысла подробно останавливаться на ней самой. А вот ситуации вокруг этих событий стоит уделить пристальное внимание, благо, она фактически неизвестна нашему читателю. Попробуем разобраться, какими мотивами руководствовалось руководство англо-французской эскадры, принимая решение об атаке русского форпоста на Камчатке.

Характер и ход военных действий на второстепенном тихоокеанском театре Крымской войны 1853—1856 годов был обусловлен местной спецификой. Взаимное соперничество России и Великобритании в Китае здесь причудливо переплелись с опасениями противников по поводу экспансии США на северо-западном побережье Северной Америки. В результате по итогам войны между Россией и коалицией европейских государств на Дальнем Востоке проигравшей стороной удивительным образом оказался не участвовавший в конфликте Китай.

Ещё в начале 1855 года британцы поставили перед собой цель новой кампании на Балтике: взять крепость Свеаборг у Хельсинки. Они отчаянно нуждались в триумфальном захвате какой-нибудь русской цитадели, а так как Кронштадт, Ревель и Рига были им явно не по зубам, то выбор пал на Свеаборг. Летом 1855 года раздутые газетами новости о зверствах русских вынудили Адмиралтейство на решительный шаг.

Поняв, что в кампанию 1854 года сделать более ничего не удастся, а также понимая, что Финский залив вскоре будет скован льдом, англичане в сентябре покинули Балтику. В начале 1855 года в Британии пал кабинет министров Джорджа Абердина. Император Николай I назвал это «большим ремонтом в английском правительстве», который вряд ли «направлен в лучшую сторону». Сам российский правитель умер в марте того же года. Хотя к власти пришли новые люди, Александр II и Генри Джон Темпл Пальмерстон, война продолжалась по старым планам. В частности, вся кампания 1855 года на море велась по наработкам Грэхэма, ушедшего в отставку 22 февраля. Балтийская эскадра получила задачу взять крепость Свеаборг возле Хельсинки. Но вряд ли это могло удовлетворить британскую общественность, которая требовала от своего флота похода на Кронштадт, Петербург и эффектного окончания войны.

13 июня 1854 года посланный на Балтику английский флот соединился с французским. В том же месяце союзники определили и главную цель компании: ею стала русская крепость Бомарзунд на Аландских островах на входе в Ботнический залив. От решительных действий европейцев удерживало то обстоятельство, что они почти не имели войск. Посадка морских пехотинцев на транспорты в Кале и Булони началась лишь 15 июня. Для операции выделили 10 тысяч солдат под командованием генерал-майора Ашиля Барагэ д’Илье: считалось, что форты на Аландах сильно укреплены и гарнизон там насчитывает не менее 9 000 человек.

По мнению британского историка флота Эндрю Ламберта, во время Крымской войны англичане главным направлением удара по России видели не Чёрное море, а Балтику. Ещё до объявления войны министр иностранных дел Англии лорд Кларедон писал: «В случае войны с Россией Балтика должна стать одним из главных, если не главным театром военных действий. Один удар по России на Балтике равен двум ударам на Чёрном море». В принципе, такой взгляд на стратегию можно назвать правильным, ведь столица России, Санкт-Петербург, находилась именно на Балтике. Удар по балтийскому побережью стал бы ударом по царю и по государственным институтам.

Быстрое падение Керчи и батарей в Керченском проливе вызвало шок не только в России, но и в мире. Немецкая газета Neue Preussische Zeitung отмечала: «Экспедиция против Керчи и Еникале не могла быть неожиданной для русских, и если они очистили эти пункты без дальнейшего сопротивления и взорвали на воздух часть своих заведений (что не могло быть сделано без долгого приготов­ления), то из этого ясно видно, что они ждали этой экспедиции и не придавали ей большой важности». Что бы там в действительности ни думали русские, англичане и французы вошли в Азовское море, где рьяно принялись за дело.

Осада Севастополя для англо-французской коалиции оказалась в известной степени экспромтом. Изначально совместно с турками планировалась оборона Константинополя, потом, совместно с турками и румынами, оборона на Дунае и в Варне. В конце концов для активных действий был выбран Севастополь — база Черноморского флота. Но после затопления русских кораблей осада Севастополя потеряла для союзников какой-либо смысл с точки зрения стратегии, превратившись в своего рода пиар-акцию, в выставку достижений своих технологий.

В русской историографии по поводу затопления кораблей в Севастополе 11 (23) сентября 1854 года основной является мысль, что это событие вообще сломало всю стратегию союзников. Мол, до этого они собирались посадить десант на корабли и прорваться в гавань Севастополя, дабы там высадить десант, а после затопления такое действие стало невозможным, и теперь все свелось к осаде города, которая заняла больше года и стоила многих тысяч жизней. На чем это утверждение базируется?

Синопскому сражению, произошедшему 30 ноября 1853 года, предшествовало немало событий. В начале года обострился «Восточный вопрос», Черноморский флот лишил кавказских горцев важного источника доходов, но зато ошибся в своих стратегических расчётах и едва не упустил турецкие корабли у Синопа — важной перевалочной базы, через которую снабжались кавказские «революционеры». Добившись разрешения атаковать противника, адмирал Нахимов не стал откладывать дело в долгий ящик.

Начиная с конца 1820-х годов одной из главных задач Черноморского флота была борьба с работорговлей на Кавказе. Кроме того, в 1840-х годах флот привлекался к десантам на Кавказское побережье. Ещё одной важной задачей являлось пресечение поставок горцам оружия и боеприпасов морским путём. Однако после начала Крымской войны флот был вынужден отвлечься на другой театр военных действий, и это самым решительным образом сказалось на ситуации на Чёрном море. Положение адмирала Нахимова осложнялось нерешительностью политических верхов, которые никак не могли определиться: открывать огонь по противнику или просто ему пригрозить.

После революционных и Наполеоновских войн (1793–1815) английская армия почивала на лаврах. При этом в её организации, комплектовании и снабжении существовали гигантские проблемы, которые ярко проявились в годы Крымской войны. Условия, в которых жили солдаты, были далеки от идеальных, а установившаяся практика торговли офицерскими чинами не лучшим образом сказывалась на боеспособности британских войск.

Плохое снабжение войск и отсутствие железнодорожного транспорта в России в период Крымской войны стали притчей во языцех. По словам Тарле, о «тридцатилетней привычке сообщать только приятное», образовавшейся у приближённых Николая за всё его царствование, говорил и такой консерватор и убеждённый монархист, как князь Щербатов». Князь приписывал проигрыш Крымской войны прежде всего тому, что всё («запасы хлеба, сена, овса, рабочий скот, лошади, телеги, всё, что могло дать население») было направлено на бумаге к услугам армии, а на деле было разворовано до такой степени, что «армия терпела постоянный недостаток в продовольствии». Действительно, проблема снабжения русских войск в Крыму существовала, и её не получилось решить ни в 1854, ни в 1855 году. Но давайте посмотрим, что творилось с той же самой логистикой и снабжением у англичан.

Осенью 1852 года правительство Николая I решало вопрос, как вести войну с Турцией. Вернее, даже не так: а стоит ли вообще вести войну с Турцией? Начавшийся в том же году черногорско-турецкий конфликт задал вектор дипломатической активности европейских и российских политиков в Стамбуле, к которой позже подключились и главы государств, неравнодушных к «Восточному вопросу».

Приняв решение о присоединении к войне против России на стороне Турции, Великобритания и Франция еще несколько месяцев не имели ни четких целей, которых хотели добиться в этом конфликте, ни тем более конкретных планов, которые позволили бы прийти к этим целям. И даже Крым, давший впоследствии название всей войне 1853–1856 годов, оказался местом вторжения достаточно случайно.

Продолжаем знакомство со взглядами на Крымскую войну, сложившимися в стане противников России и нейтральных государств. На этот раз попробуем разобраться, почему ведущие промышленные державы Европы, Франция и Великобритания, вступили во вроде бы ненужную им войну против России.

Проливы Босфор и Дарданеллы всегда были голубой мечтой русской политики на южном направлении. Особенно этот вопрос стал актуальным в преддверии Крымской войны. Незадолго до начала конфликта своё решение вопроса Проливов предложил великий князь Константин Николаевич.

Для чего России Проливы?

Первая причина — экономическая. К 30-м годам XIX века Россия вывезла через Балтику и Белое море 1 919 000 четвертей зерна, а через Азовское и Чёрное моря — 868 000 четвертей, или 31% от всего экспорта. Через 20 лет ситуация сильно изменилась. В 1851–1853 годах экспорт зерна через Чёрное море составлял уже 4 894 000 четвертей, или 64,5% всего российского экспорта. То есть вывоз основного российского экспортного товара через Чёрное море стал теперь важнее даже Балтики и Белого моря. Именно поэтому вопрос о Проливах становился главнейшим в политике государства.

Венгерская революция стала одной из причин Крымской войны. Хотя бы потому, что в ведомстве министра иностранных дел Российской империи Карла Нессельроде случилось головокружение от успехов после его подавления. А началось всё с вдохновенной речи бывшего журналиста Лайоша Кошута.

К сожалению, отечественная история очень руссоцентрична. И это касается не только описания стародавних веков, событий времен Ивана Калиты или Ивана Грозного. Самый простой пример – Крымская война, которая велась с 1853 по 1856 годы, то есть чуть более полутора веков назад. Казалось бы, по этой войне существует основательная документальная база всех основных стран-участниц, гигантские архивы Британии, Франции, России, Турции, Сардинского королевства… Однако даже сейчас наши книги и исследования по теме заполнены цитатами из произведений не совсем разбиравшихся в политике и военном деле того времени людей. 

В небольшом цикле, начинающемся этой статьей, будет представлен не совсем привычный для нашего читателя взгляд на Крымскую войну. Взгляд, основанный в первую очередь на британских, американских и французских документах. Читая документы «с той» стороны, открываешь для себя ранее неведомые мотивы тех или иных поступков противников России, видишь ситуацию «их» глазами.

13 июня 1822 года сэр Томас Кокрейн, окончательно разругавшись с Сан-Мартином, подал в отставку с поста командующего чилийским флотом. Но он ненадолго оставался не у дел, приняв от Педру I приглашение возглавить флот Бразилии.

18 января 1823 года Кокрейн покинул Чили и прибыл в Бразилию 13 марта, а 21 марта ему был вручен патент, в котором он назначался командующим бразильским флотом. И для неугомонного лорда началась новая глава его жизни, как всегда полная приключений.

В результате дерзкой операции в ноябре 1820 года Томас Кокрейн вошёл в гавань Кальяо и буквально из-под носа испанцев угнал 44-пушечный фрегат «Эсмеральда». Потрясающе дерзкая операция в очередной раз подтвердила репутацию сэра Томаса как вершителя невозможного. Посмотрим, что же происходило дальше и что успел сделать адмирал Кокрейн до того, как оставил службу в чилийском флоте.

5 февраля 1819 года генерал Хосе де Сан-Мартин, один из полководцев восставших испанских колоний в Южной Америке, подписал с Соединёнными провинциями Рио-де-ла-Платы (будущей Аргентиной) соглашение, согласно которому Сантьяго и Буэнос-Айрес должны были профинансировать освободительную (а по сути завоевательную) экспедицию в Перу. Однако Соединённые провинции были ещё слабым аморфным государством, денег не имели вообще и потому от совместной экспедиции отказались. Власти приказали Сан-Мартину вернуться в Аргентину. Генерал решил нарушить приказ и вторгнуться в Перу морем. Его затею поддержал командующий чилийским флотом Томас Кокрейн. Вскоре между двумя лидерами начались разногласия, и они стали действовать по отдельности.

Осенью 1818 года молодой чилийский флот смог одержать над испанцами довольно яркую победу: он захватил испанский 44-пушечный фрегат «Мария Изабель». Вскоре после этого в Чили прибыл Томас Кокрейн, назначенный главой чилийских военно-морских сил. Освоившись на новом посту, шотландец в январе 1819 года отправился в первое крейсерство. Новоиспечённый глава флота имел под рукой два тяжёлых фрегата «Сан-Мартин» и «Лаутаро», 44-пушечный фрегат «О’Хиггинс», а также бриги «Чакабука», «Араукано», «Кармельо», «Рамблер», «Пуэйрредон» и «Гальварино». Первой задачей, которую видел для себя Кокрейн, было создание единого флота из разномастных каперских сил. Этим он и занялся.

После сражения у Баскских проходов (1809) и скандала в Адмиралтействе, о которых было рассказано в первой части, сэр Томас Кокрейн, уволился из Королевского флота и стал парламентарием. Его политическая карьера прервалась уже в 1814 году, причём не слишком красиво, а через три года нуждавшийся в деньгах шотландец пересекал Атлантический океан, отправляясь к новому месту службы — в Чили.

В 1809 году над Парижем нависла угроза потери Французских Антильских остовов. Основная часть флота под командованием контр-адмирала Жана-Батиста Филибера Вийомеза на тот момент находилась в Бресте, а в Лориане и Рошфоре стояли небольшие отряды. В том же году было решено отправить в Вест-Индию эскадру на помощь Мартинике, Доминике и другим островам. Местом сбора кораблей стал остров Иль д’Экс на западном побережье Франции, где река Шаранта и песчаные острова образуют залив, который по-французски называется Пертюи д’Антиош, а англичане называют его Заливом Басков или Баскскими проходами. Именно здесь в апреле того же года и произошёл бой, в котором отличился дерзкий англичанин Томас Кокрейн.

Заключительная часть цикла про американского генерала  Джеймса Уилкинсона, который по совместительству был испанским шпионом.

Бесславно проведя Канадскую кампанию в ходе англо-американской войны 1812–1815 годов, Джеймс Уилкинсон — американский генерал, испанский шпион, специалист по микрозаймам и знаток американской судебной системы — вышел в отставку и удалился в Луизиану, где успел обзавестись плантациями. В 1816 году он выпустил мемуары, в которых всячески обелял себя. А годом раньше отставной генерал был назначен послом, то есть специальным дипломатическим агентом, в Мексику. Не зря Уилкинсон считал себя знатоком южного региона: он строил грандиозные планы и не забывал черпать полной горстью испанское серебро.

В марте 1801 года Джеймсу Уилкинсону — генералу американской армии, коммерсанту, политику и испанскому шпиону — исполнилось 44 года. Пришедший к власти за три недели до этого президент Томас Джефферсон подтвердил звание Уилкинсона: он остался командующим южной группировкой американской армии, а в 1803 году вновь занял пост главнокомандующего американской армией. В конце того же года Соединённые Штаты приобрели у Франции одно из её владений на американском континенте — Луизиану. Это событие по-настоящему выбило Уилкинсона из колеи, ведь над ним нависла угроза того, что поток серебра, которое он получал от европейцев, может неожиданно иссякнуть.

Кого можно назвать самым известным американским предателем? Олдриджа Эймса? Возможно. Но речь пойдёт о другом персонаже — о генерале Джеймсе Уилкинсоне (James Wilkinson), чья военная карьера пришлась на последнюю четверть XVIII и начало XIX веков. Личностью он был очень интересной, а его история тесно связана с Войной за независимость США (1775–1783) и первыми десятилетиями существования молодого государства. Очень рано получив высокий чин бригадного генерала, офицер окунулся в пучину политических игр и завязал тесные отношения с испанцами.

Весь конец XVII и начало XVIII века Россия и Турция вели беспрерывные войны. Если Россия рвалась к побережью Чёрного моря, то Османская империя, для которой Чёрное море было внутренним озером, пускать её туда не хотела. Урегулировать этот спор помог Ясский мирный договор, подписанный представителями двух империй по окончании русско-турецкой войны 1787–1791 годов. А поставить жирную точку в этом конфликте сумел командующий Черноморским флотом контр-адмирал Фёдор Ушаков, давший противнику решительный бой у мыса Калиакрия 31 июля 1791 года.

Кампания 1788 года в русско-турецкой войне (1787–1791) завершилась падением турецкой крепости Очаков. Через несколько месяцев умер султан Абдул-Хамид I, и на османский престол взошёл Селим III. Гази Хасан-паша, руководивший турецким флотом, попал в немилость и был смещён. Флот перешёл под начало Гиритли Хусейн-паши. Вместе с кадровыми перестановками турецкая сторона составила и план на кампанию 1790 года: на Дунае ограничиться обороной, высвободившиеся силы перекинуть на Кубань, а в Крыму высадить десанты, чтобы атаковать противника там, где он того не ждёт. Для России на первый план выходили действия её Черноморского флота, руководить которыми предстояло новому командующему — контр-адмиралу Фёдору Ушакову.

После окончания русско-турецкой войны 1768–1774 годов Россия присоединила к своим владениям территорию Крымского ханства — своего рода буферную зону между ней и противником, Турцией. Обеспокоенная российской экспансией Османская империя попыталась спешно модернизировать свои вооружённые силы, однако реформаторские устремления султана не нашли понимания в среде командиров и вызвали лишь беспорядок в управлении военной машиной. Это не могло не сказаться на ходе следующей войны, которая началась в 1787 году со сражения на Кинбурнской косе. Здесь победу одержали русские войска. На очереди был Очаков — база турецкого флота на черноморском побережье.

По результатам русско-турецкой войны 1768–1774 годов Османская империя лишилась Крымского ханства, которое очень быстро вошло в сферу влияния России. Хан Шагин-Гирей был прекраснодушным мечтателем, решившим воплотить в жизнь свои социальные фантазии. Он установил наследственное право на крымский престол (в течение 300 лет до этого хана выбирали), взвинтил налоги в пять раз и затеял устройство регулярной армии по российскому образцу. Однако правитель совершенно не учитывал менталитет крымских татар и мусульманские обычаи, и потому очень скоро ханство оказалось на грани бунта. А уже в 1777 году Петербург задумался о присоединении Крыма к России. Конечно же, происходящее не устраивало турок.

Грандиозная рейдерская война, развязанная Францией против англо-голландского союза в конце XVII века в рамках войны Аугсбургской лиги, не оправдала надежд французского короля и его министров. Несмотря на отдельные громкие успехи, в стратегическом плане она была провальной. Тем не менее, в начавшейся через несколько лет Войне за испанское наследство Франция вновь сделала ставку на корсаров.

Основные боевые действия линейных флотов в ходе начавшейся войны развернулись у берегов Испании и в Средиземном море. Англичане и голландцы активно готовились к высадке войск на Пиренейском полуострове, Хоум Флит был озабочен охраной загружающихся на транспорта войск. Большая часть Ройал Неви ушла в воды Леванта. Этим не преминули воспользоваться корсары.

Словосочетание «крейсерская война» в русскоязычной среде обычно употребляют по отношению к действиям Владивостокского отряда крейсеров в Русско-японскую войну, действиям эскадры Шпее и лёгкого крейсера «Эмден», операциям подводных лодок (ноу-хау крейсерской войны XX века) в Первую и Вторую мировые войны. Но самая масштабная в истории крейсерская война между Францией и альянсом Англии и Голландии состоялась гораздо раньше — на рубеже XVII и XVIII веков.

После смерти в 1584 году штатгальтера Нидерландов Вильгельма Оранского голландцы рассматривали вариант предложить корону мятежной Фландрии Елизавете Английской, которая считалась лидером протестантского мира. Более того, в самый кризисный период Нидерландской революции она направила войска на помощь повстанцам. Однако для Елизаветы Фландрия была лишь ареной для дипломатических интриг, где она решала сугубо свои собственные интересы. Тот факт, что голландцы признали её фаворита графа Лестера генерал-губернатором Соединённых провинций, вызвал сильное раздражение королевы, которая усмотрела в этом шаге покушение на права монархов. Через год она уже всерьёз задумалась о голландской короне. Одновременно и голландцы задались вопросом: а зачем им вообще монархия?

Поначалу Елизавета Английская рассердилась на своего бывшего фаворита Роберта Дадли, графа Лестера, за то, что он согласился с предложением генеральных штатов Нидерландов и был готов принять бразды правления в стране. Со временем королева всё же сменила гнев на милость, и Лестер официально был объявлен генерал-губернатором Соединённых провинций. Однако военные таланты графа оказались близки к нулю, а английские войска в Нидерландах испытывали немалые трудности с деньгами.

В декабре 1585 года английские войска высадились во Фландрии — и сразу же угодили в хитросплетения интриг, которые плели голландцы, французы и испанцы. Более того, руководитель экспедиции Роберт Дадли, граф Лестер умудрился поссориться с королевой и внушить ей мысль, что хочет получить корону Фландрии. Такой поворот событий шёл вразрез с планами Елизаветы, которая имела на Нидерланды совершенно иные планы.

Во второй половине XVI века Англия начала вмешиваться в дела Нидерландов, поначалу отстаивая свои интересы исключительно при помощи интриг. Не менее активно во Фландрии действовали и французы. Они рассматривали эти земли как свои: как мы помним, Франция считала бывшие бургундские земли отторгнутыми у неё в результате войны с Австрией. Франсуа Анжуйский, брат французского короля, едва не занял во Фландрии престол, но его сгубили нетерпеливость и простуда. Тогда в игру вступила Елизавета Английская, а на смену кулуарным разговорам и дипломатии пришли вооружённые гарнизоны, которые англичане собирались разместить в двух голландских портовых крепостях.

Многие считают, что Голландия стала первой республикой только потому, что ей... ну так захотелось. Под это марксисты даже подводили базу - мол, буржуазия была более прогрессивным строем, нежели феодализм, и в Голландии мы видим первую победу нового класса - класса буржуа и новый тип государства - буржуазную республику.

Проблема в том, что Голландия того времени страстно хотела остаться монархией, просто сменить одного монарха на другого ­ всё в четких понятиях феодальных традиций. Так как же все-таки получилось, что она стала республикой?

Утром 20 октября 1827 года союзный флот из британских, французских и российских кораблей вошёл в Наваринскую бухту на юго-западе Пелопоннеса, где уже находилась объединённая османская эскадра. С британского фрегата Dartmouth к противнику отправилась лодка с переговорщиком, однако до цели он не добрался — погиб в результате обстрела с турецкого судна. Фрегат открыл ответный огонь. Собственно, с этого инцидента и началось Наваринское сражение, сыгравшее заметную роль в ходе Греческой революции.

Ключевым событием Греческой революции (1821–1829) стало Наваринское сражение, произошедшее в одноимённой бухте на юго-западе Пелопоннесского полуострова 20 октября 1827 года. Ещё буквально за два дня до него союзники намеревались ограничиться демонстрацией силы и хотели без единого выстрела принудить турецко-египетский флот покинуть воды Греции. Однако судьба распорядилась иначе, и выстрел всё же прозвучал.

Пока великие державы определялись со своими позициями по греческому вопросу и закрепляли их в Петербургском протоколе 1826 года, в самой Греции революция шла своим ходом. Важнейшим событием года стал захват Афин и турецкая осада Акрополя, где засели уцелевшие защитники города. Любопытно, что главным сторонником того, чтобы бросить все силы на их освобождение, стал знаменитый британец Томас Кокрейн, возглавивший греческий флот и присягнувший служить Греции.

Рассказ о событиях в Греции и ситуации вокруг неё, которая в конце концов обернулась Наваринским сражением, будет неполным, если не остановиться на попытке создания греческого флота, способного противостоять турецкому. Эта попытка была напрямую связана с получением в 1824–1825 годах так называемых греческих займов на номинальную сумму 2,8 млн фунтов стерлингов. Напомним, что в реальности греки получили на руки в два раза меньше. Тем не менее для них это были гигантские деньги. Встал вопрос: на что их потратить? С одной стороны, в деньгах нуждалась армия — возникла идея пригласить на службу знаменитого английского генерала Чарльза Джеймса Непира. Однако по зрелом размышлении было решено нанять другого англичанина и потратить деньги на флот. Посмотрим, стоило ли оно того.

Став председателем тайного общества «Филики Этерия», Александр Ипсиланти развил бурную деятельность и в 1821 году поднял два восстания. Эти события поставили его тёзку — российского императора Александра I — перед дилеммой: поддержать греков-единоверцев в борьбе против турецкого господства или же придерживаться собственного принципа несменяемости власти и нерушимости границ. В результате дипломатических комбинаций Россия испортила отношения с Великобританией, однако уже в 1827 году подписала с ней и Францией договор, имевший самое непосредственное влияние на судьбу Греции.

Начало Греческой революции (1821–1829) тесно связано не только с турецким гнётом на греческих территориях Османской империи, но и с деятельностью спецслужб иностранных государств. Не претендуя на полноту картины, сосредоточимся на внешнеполитических действиях великих держав (прежде всего России и Британии) в этом вопросе, а также на работе организаций — прототипов разведок разных стран. Начнём с деятельности императора Александра I, которому приходилось думать и о российских интересах, и о сохранении лица на международной арене.

В XVIII веке основные морские державы стали слишком сильны, чтобы берберийские пираты рисковали на них нападать. Примерно с 1725 года Алжиру стало понятно, что набеговой экономикой не проживёшь, и пришлось частично переориентироваться на сельское хозяйство. Что же до корсарства, то алжирцы обнаружили, что гораздо выгоднее брать плату за обещание не нападать. Однако эта тактика не стала панацеей — время берберских пиратов подходило к концу. Последней яркой личностью в их плеяде стал Хамид Реис.

В 1617 году Яков I, уставший бороться с пиратами, заявил, что пришла пора решительно разделаться с ними, «обнажив наш меч против врагов Бога и человека». Правда, быстрых результатов не получилось. Созданная из придворных и купцов комиссия никак не могла определиться, как же, собственно, с пиратами бороться. Единственное, что удалось сделать — это определить конкретного врага. Им стал Алжир. Дальше решение вопроса на государственном уровне застопорилось, и противостоять морским разбойникам пришлось отдельным английским капитанам.

Англичанин Джон Уорд, поступивший в 1606 году на службу к тунисскому дею и сменивший имя на Юсуф Реис, стал первым в череде европейских корсаров, которые устремились на Берберийский берег. Североафриканские порты давали им приют и обеспечивали надёжный тыл в грабительских экспедициях. Прошло совсем немного времени, и каперы-ренегаты направили свои эскадры к английским берегам. В 1609 году они вовсю грабили побережье Ирландии и Англии. Королевский флот ничего не мог им противопоставить. Однако английский монарх попытался навести порядок на море и решил помиловать всех каперов. Посмотрим, что у него получилось.

В 1588 году к берегам Англии отправилась Непобедимая Армада. Так началась горячая фаза англо-испанской войны, продлившейся до 1604 года. Но если история Непобедимой Армады хорошо известна, то последующие события остались в тени — равно как и обстоятельства, приведшие англичанина Джона Уорда на Берберийский берег. А ведь его появление в Северной Африке проторило европейцам дорожку в корсарские государства.

Испанцам в морской историографии не слишком повезло. Почти вся история XVI века до недавнего времени опиралась только на английские источники, что привело к появлению дикого количества совершенно немыслимых мифов. Спроси почти любого – он ответит, что англичане разгромили Непобедимую Армаду у Гравелина, и что с этого момента начался закат морского могущества Испании. Что же на самом деле произошло 8 августа 1588 года? Давайте попробуем выяснить.

После подписания в 1666 году договора между Францией и Алжиром настали мирные годы. Первая тучка пробежала через десять лет: в ходе переговоров об обмене пленными каперы узнали, что до 7 000 алжирцев, отправленных на галеры короля-солнца, не были отпущены. В 1677 году в Бискайском заливе у Ла-Рошели был захвачен алжирский корсар, что вызвало ещё бо́льшую напряжённость во французско-алжирских отношениях. Обстановку смог разрядить Жан-Батист Кольбер, суперинтендант финансов Людовика XIV: он вернул каперу свободу и выплатил компенсацию за захват. Однако команда алжирца в полном составе была закована в цепи и сослана гребцами на галеры. Это и послужило причиной нового конфликта между Францией и Берберией.

В 1648 году в прекрасной Франции вспыхнула Фронда — серия антиправительственных выступлений крестьян и горожан, парламентариев и влиятельных аристократов. В первую очередь эти волнения и последовавшая за ними разруха ударили по французскому флоту: корабли гнили в гаванях, верфи пришли в запустение. Это оказалось настоящим подарком судьбы для берберских пиратов, орудовавших в Средиземном море: промышлявшие работорговлей разбойники почувствовали вольницу. Однако во Франции нашлись военачальники, способные одёрнуть зарвавшихся корсаров-мусульман.

Британцы резвились в Средиземном море настолько сильно, что в один прекрасный момент всё пошло через одно место. Что же произошло?

О взгляде англичан на берберийских пиратов мы вам уже рассказали. А какой же взгляд был с другой стороны?

По мнению алжирцев, англичане слишком легко раздавали свои флаги: например, голландцы в Средиземном море постоянно ходили под английскими флагами.

Несколько досмотров английских кораблей выявили, что англичане довольно часто перевозили турок и мавров для продажи в рабство в Испании или на Мальте, и при этом, согласно договору, алжирцы отпускали корабль, поскольку он был английским.

Англичане на Средиземном море развлекались вовсю! В чём им активно помогали пираты — и тунисцы.

Взаимоотношения берберийских пиратов и европейцев отличались крайней запутанностью. Так, пираты того же Алжира могли поддерживать одних европейцев в пику другим. Причём не брезговали они и великолепными интригами.

Как пример: в августе 1654 года алжирские корсары  сообщили своим «коллегам» из Марокко, что в Средиземное море идёт большой английский торговый конвой. Естественно, пираты Сале не устояли перед таким кушем и захватили пару кораблей. Каково же было их удивление, когда на следующий день на них напали алжирцы и отбили английские суда. 

Англичане, тунисцы — и Средиземное море. Казалось бы, что могло пойти не так?

В XVI веке Англия была страной-отщепенцем. Судите сами — с Римом она поссорилась ещё при Генрихе VIII, во времена Елизаветы Английской Лондон вступил в прямую конфронтацию с Испанией, и именно тогда начались первые заигрывания англичан с берберийскими пиратами. А что поделаешь? Все честные рынки в Европе уже заняты и поделены, приходится пользоваться нечестными. 

В Марокко потекли ядра, пушки, порох, селитра, дерево и т. д., что, конечно же, сильно разозлило Испанию.

Но, как мы понимаем, создание «умеренной оппозиции» вскоре ударило по самим же англичанам, и уже к 1620-м годам они вовсю страдали от набегов берберийских пиратов.

В 1453 году османская армия под началом султана Мехмеда II Завоевателя захватила Константинополь. Это событие стало отправной точкой для широкой турецкой экспансии в Средиземноморье. До поры до времени в Леванте владения Османской империи ограничивались анатолийским побережьем и Египтом, однако в 1510-х годах два брата — Арудж и Хызыр Барбаросса, как их прозвали в Европе из-за цвета бород — положили начало берберийским пиратским государствам на побережье Северной Африки.